Конверт пришёл в четверг.

Элен заметила его сразу — плотная кремовая бумага с тиснением выделялась среди счетов и университетской корреспонденции, как драгоценный камень среди речной гальки. Она провела пальцем по рельефу герба, ощущая под подушечкой мельчайшие бороздки. Внутри — приглашение, написанное каллиграфическим почерком, чернила глубокого синего цвета, почти чёрного:

«Мадемуазель Элен Дюмон.
Было бы честью представить вашему взгляду коллекцию, о которой вы так проницательно писали, не видя её.
Замок Нильфранш, 15 ноября в 20:00. Граф де Вальмон».

Элен перечитала строки трижды. Её статья о потерянной коллекции эротических гравюр XVIII века вышла месяц назад — академическая работа, сухая, выверенная. Она и предположить не могла, что сможет увидеть коллекцию в реальности, что её владелец читает специализированные журналы по истории искусства. Что он пригласит её.

Она много лет изучала искусство желания — работы художников разных веков, сквозь призму науки. Писала о композиции, символах и технике мастеров. Всегда со стороны, безопасно. За стеклом музейных витрин, за строчками научных статей.

Теперь кто-то приглашал её переступить черту. Визит к владельцу одной из самых крупных частных коллекций во Франции.

Граф Вальмон. Она искала информацию о нём всю ночь: старинный род, закрытые аукционы, почти полное отсутствие фотографий кроме нескольких официальных. Призрак, владеющий тем, что все считали легендой.

— Это просто работа, — сказала она вслух.

Но руки дрожали, когда она открывала календарь. До 15 ноября оставалось всего несколько дней.

***

Дождь барабанил по крыше такси всю дорогу от Парижа. Элен Дюмон смотрела в окно на размытые контуры осеннего леса и снова, раз за разом, перебирала в памяти всё, что знала о графе Вальмоне. Немного. Слишком немного для человека, чья частная коллекция считалась одной из лучших в Европе.

Почему он пригласил меня?

Капли расползались по стеклу, сливаясь в причудливые узоры. Элен поёжилась, хотя было не холодно.

Замок появился внезапно — серый силуэт среди обнажённых деревьев, величественный, словно иллюстрация к роману, который никто не решился бы написать. Элен ощутила, как что-то сжалось внутри. Предвкушение? Или тревога?

Волнение, которого она не понимала, заставило её медлить. Она вышла из машины и пошла по гравийной дорожке, слыша хруст камешков под каблуками.

Массивная дверь открылась почти бесшумно. В холле пахло старым деревом, воском и чем-то едва уловимым. Граф ждал у подножия широкой лестницы.

Он был выше, чем она представляла. На вид лет сорок, может чуть больше. Одет в тёмный костюм безупречного кроя, седина у висков, подтянутая фигура и лицо — строгое и выразительное, с холодной отстранённостью во взгляде. Он не улыбнулся, когда подал ей руку.

— Мадемуазель Дюмон. Рад, что вы приняли приглашение.

Его голос был низким, почти равнодушным, но Элен уловила в нём нечто ещё — любопытство, возможно. Его ладонь оказалась сухой и тёплой, рукопожатие коротким, но уверенным.

Он проводил её через анфиладу комнат, шёл не спеша, не оборачиваясь. Элен шла за ним, разглядывая интерьеры: тяжёлые портьеры, старинные зеркала в золочёных рамах, мебель эпохи Людовика XV. Всё было безупречно, но без показной роскоши — скорее, как естественная среда обитания человека, который родился в другом столетии.

Паркет поскрипывал под её шагами, где-то в глубине дома мерно тикали часы.

— Вы специализируетесь на гравюрах XVIII века, — произнёс он, не оборачиваясь. Это не было вопросом. — Ваша статья о сериях Бодуэна произвела впечатление.

Элен почувствовала лёгкое удивление. Статью читали немногие — узкоспециализированный журнал, тираж для коллекционеров и академиков.

— Вы следите за публикациями?

— Только за теми, что заслуживают внимания.

Он остановился перед высокой дверью из тёмного дуба, достал старинный ключ. Замок щёлкнул с глухим звуком.

— Прошу.

Комната встретила её полумраком. Тяжёлые шторы были задёрнуты, единственный источник света — множество свечей в канделябрах вдоль стен. Их пламя дрожало, отбрасывая причудливые тени на стены, где в строгом порядке висели гравюры в рамах.

Элен сделала шаг вперёд, и дыхание на мгновение перехватило. Она видела подобные работы в музеях, но здесь, в этом интимном пространстве, при свечах, они выглядели совершенно иначе. Живыми.

— Эта коллекция — настоящая сокровищница, — тихо произнёс граф позади неё. — Подлинники. Девять листов. Никогда не выставлялись публично.

Он был совсем близко, Элен чувствовала его присутствие как физическое давление в воздухе между ними.

— Начнём с этой, — он указал на первую гравюру справа. — Что вы видите?

Элен подошла ближе, разглядывая в свете свечей первую гравюру.
На листе, выполненном с поразительной техничностью, была изображена сцена в будуаре: молодая женщина полулежала на кушетке, её платье расстёгнуто и небрежно спадало с плеч, обнажая изгиб шеи и ключиц. Мужчина склонился над ней, его рука замерла у её бедра, в самом начале движения — момент перед прикосновением, полный обещания. Художник мастерски передал напряжение этой секунды: полуприкрытые глаза женщины, её губы чуть приоткрыты, пальцы судорожно сжимают край кушетки.

Внутри появилось непонятное волнение. Это было неожиданно, она видела сотни эротических гравюр, но здесь, в этом полумраке, в присутствии этого человека…

Сосредоточься. Ты профессионал.

— Обратите внимание на руку, — произнёс граф совсем рядом. Так близко, что она почувствовала лёгкое движение воздуха от его слов у своего виска. — Художник остановил время за мгновение до касания. Посмотрите: он словно хотел показать, что мужчина не хочет как можно быстрее овладеть ею. Ему важен этот момент затянувшегося предвкушения.

Его голос стал ниже, почти интимным.
— Видите, как изогнуты её пальцы? Она уже отдалась, хотя он ещё не прикоснулся. Всё решается здесь, — он сделал едва заметную паузу, — в голове.

Элен тяжело вздохнула. Её профессиональная отстранённость начала таять, как воск от этих свечей. Она чувствовала графа спиной — его высокую фигуру, его неподвижность, которая была совсем не похожа на покой. В ней скрывалась сила, контроль, что-то хищное и абсолютно осознанное. Он был как натянутая струна, как пружина перед броском — казалось, воздух вокруг него звенел от сдерживаемой энергии.

— Следующая, — его рука скользнула мимо её плеча, указывая направление, не касаясь, но достаточно близко, чтобы она почувствовала движение воздуха и его тепло.

Элен переместилась к соседней гравюре, и её пульс участился.

Здесь сцена была откровеннее: та же пара, но теперь женщина сидела на краю постели, её голова откинута назад, волосы рассыпались по обнажённым плечам. Мужчина стоял на коленях перед ней, его лицо скрыто в складках её платья, задранного выше бёдер. Линии гравюры были изящны и точны, но то, что они изображали, не оставляло места для двусмысленности. Это была чистая чувственность, остановленная в момент наивысшего удовольствия.

— Маэстро Бодуэн любил игру, — проговорил граф, и Элен показалось — или в его голосе появилась лёгкая усмешка? — Но за фривольностью всегда скрывалось понимание власти. Посмотрите: кто здесь главный?

Элен попыталась сосредоточиться на анализе, на композиции, на технике штриха, но мысли рассыпались, не складываясь в слова. Жар поднимался от шеи к щекам.
— Она, — едва выдавила она. — Он служит ей.

— Именно, — граф переместился, теперь он стоял чуть сбоку, и она видела его профиль в дрожащем свете свечей. Резкая линия скул, прямой нос, губы, сжатые в сосредоточенной линии. Он смотрел на гравюру, но Элен чувствовала — он полностью осознаёт её реакцию, считывает каждое её учащённое дыхание, каждое незаметное движение. — Истинная власть не в том, чтобы брать. Она в том, чтобы заставить отдавать.

Он повернул голову, и их взгляды встретились. Его глаза были тёмными, почти чёрными при этом освещении, и в них плескалось что-то хищное, проницательное. Элен почувствовала, как тяжело стало дышать. Воздух словно застрял где-то в горле. Дышать стало тяжело.

Он знает. Он видит, что со мной происходит.

— Продолжим? — спросил он тихо, и в этом вопросе звучало нечто большее, чем предложение осмотреть коллекцию.

Элен неуверенно кивнула. Граф не спеша обошёл её, направляясь к следующей гравюре, и она почувствовала, как его взгляд скользнул по её фигуре — оценивающе, неспешно, словно он изучал ещё один экспонат своей коллекции.

Третья гравюра заставила её замереть.

Здесь была изображена библиотека. Женщина сидела на краю массивного письменного стола, её юбки задраны, ноги обнажены почти до бёдер. Мужчина стоял между её коленями, одна его рука покоилась на её талии, другая скользила вверх по внутренней стороне бедра. Но самым поразительным было выражение их лиц: она смотрела на него с вызовом и покорностью одновременно, а он — с абсолютной уверенностью человека, который знает, что получит всё, чего хочет.

Это похоже на... на разговор. На переговоры, где исход уже предрешён.

— Эта серия была создана по заказу, — голос графа стал ещё ниже, бархатистым. — Художник работал с натуры. Представьте: реальная пара, позирующая в подобных сценах, час за часом. Каждая линия — это память о прикосновении, каждая тень — отголосок движения.

Он сделал паузу, и Элен услышала, как он делает медленный вдох.

— Чувствуете запах? Пергамент, чернила... и что-то ещё. Амбра. Точнее не чистая амбра, а её смесь с множеством ингредиентов. Её использовали как афродизиак. Эти листы хранились в шкатулке, пропитанной ею два столетия назад. Аромат въелся навсегда.

Элен действительно почувствовала — сладковатый, древесный, почти животный запах, который заставлял голову слегка кружиться. Или это была близость графа? Он стоял теперь прямо за ней, не касаясь, но так близко, что она ощущала тепло его тела на своей спине.

— Что вы чувствуете, мадемуазель Дюмон? — его вопрос прозвучал как прикосновение. — Когда смотрите на это? Как искусствовед... или как женщина?

Её дыхание участилось. Профессиональная маска трещала по швам.

— Я... — она попыталась собраться с мыслями, — это мастерская работа. Композиция, светотень...

— Это не ответ, — перебил он мягко, почти ласково, но в его голосе звучала сталь. — Я спросил, что вы чувствуете. Не что вы думаете.

Элен закрыла глаза на мгновение. Жар пульсировал между её бёдрами, сердце билось где-то в груди.

— Волнение, — призналась она тихо.

— Продолжайте.

Это был приказ, облечённый в форму просьбы. Властный, не терпящий возражений.
— Возбуждение, — выдохнула она еле слышно.

Тишина повисла между ними, густая и вибрирующая. Элен слышала треск свечей, собственное дыхание и... его дыхание, чуть участившееся.

— Хорошо, — произнёс он наконец, и в этом слове было одобрение, почти похвала. — Честность — редкое качество. Особенно в вашем мире, где всё прячется за терминологией и академическими рассуждениями.

Он переместился, теперь стоя сбоку от неё, его лицо было на уровне её лица. Элен повернула голову и встретилась с его взглядом. В полумраке его черты казались ещё более резкими, скулы отбрасывали тени, но в глазах плескался огонь — контролируемый, направленный, абсолютно осознанный.

— Следующая гравюра особенная, — почти шёпотом произнёс он. — Но прежде... вам не жарко? Здесь душно от свечей.

Он был прав. Элен чувствовала, как тонкая ткань блузки прилипла к коже между лопаток.

— Немного, — призналась она.

— Тогда позвольте, — он обошёл её, взял кашемировый плед, висевший на спинке кресла, и отложил в сторону, освобождая место. — Располагайтесь. Нам ещё есть что рассмотреть и обсудить.

Его жест был безупречно вежливым, но Элен уловила в нём что-то ещё — заботу хищника о добыче, которую он не спешит пугать. Она опустилась в кресло, бархат обивки был прохладным и приятным под ладонями, и граф вернулся к гравюрам.

— Вот эта, — он указал на четвёртый лист.

Элен всмотрелась.

На гравюре была изображена спальня, залитая лунным светом из высокого окна. Женщина лежала на постели, её тело было обнажено почти полностью, лишь тонкая простыня небрежно прикрывала бёдра. Но самым поразительным была её поза: руки закинуты за голову и привязаны к изголовью кровати шёлковой лентой, глаза завязаны такой же лентой. Её губы приоткрыты, спина выгнута, всё тело напряжено в ожидании. Мужчина стоял у края постели, полностью одетый, и просто смотрел на неё. Только смотрел. Художник мастерски передал это мучительное ожидание, эту беззащитность и одновременно — настоящее доверие.

— Лишение чувств, — произнёс граф. — Когда один смысл отнимают, остальные обостряются невыносимо. Каждое движение воздуха становится прикосновением. Каждый звук — обещанием.

Он сделал шаг ближе к её креслу, и Элен почувствовала его присутствие всем телом — как волну тепла, как электрический разряд в воздухе.

— Видите её руки? — продолжал он. — Пальцы сжаты. Она могла бы освободиться в любой момент — узел слабый, декоративный. Но она не хочет. Она выбрала это. Отдала контроль. И в этом — вся её власть.

Элен сглотнула. Горло пересохло. Она чувствовала, как её собственное тело реагирует на его слова — кожа покрылась мурашками, словно от холода, хотя ей было жарко.

— Вы когда-нибудь задумывались, — граф обогнул кресло и встал позади неё, его руки легли на высокую спинку по обе стороны от её головы, не касаясь её, но создавая ощущение клетки, — что истинное удовольствие начинается не с прикосновения, а с его ожидания?

Элен чувствовала его дыхание у себя на макушке. Её собственное дыхание сбилось.

— Когда вы не знаете, где, как и когда вас коснутся в следующий раз... — он сделал паузу, и эта пауза была красноречивее любых слов. — Когда каждая секунда растягивается в вечность. Когда вы готовы умолять.

Его голос оборвался, повис в воздухе незаконченной фразой. Элен застыла, не смея пошевелиться. Она чувствовала его присутствие за спиной как физическое давление, как гравитационное поле, притягивающее и удерживающее.

— Следующая, — произнёс он наконец, выпрямляясь и отходя.

Элен решила подойти ближе и с трудом поднялась с кресла. Ноги казались ватными.
Она подошла к пятой гравюре, и сердце её забилось ещё быстрее.

Здесь сцена была откровенно эротической: женщина стояла на коленях перед мужчиной, её голова была на уровне его бёдер, руки лежали у него на ногах. Лицо мужчины выражало сдержанное наслаждение, почти жестокое в своей невозмутимости, в то время как она смотрела на него снизу вверх с выражением, в котором смешались покорность и какая-то тёмная радость.

— Служение, — граф оказался рядом, его плечо почти касалось её плеча. — Не унижение. Служение. Видите разницу? Она не сломлена. Она выбрала это. Потому что в этом акте — её собственная власть. Она дарует удовольствие. Она контролирует его через подчинение.

Как можно контролировать, подчиняясь?

Но где-то глубоко внутри Элен понимала. Ощущала правду этих слов кожей, сердцем, чем-то более древним, чем разум.

Он повернулся к ней, и Элен подняла взгляд. Расстояние между ними сократилось до нескольких сантиметров. Она видела золотистые искры в его тёмных глазах, жёсткую линию губ, напряжение в скулах.

— Парадокс власти, мадемуазель Дюмон, — прошептал он. — Истинная сила — в том, чтобы отдать её. Но только тому, кто достоин её принять.

Элен не могла оторвать взгляд. Воздух между ними, казалось, искрился.
— Вы понимаете, о чём я? — спросил он тихо.

— Да, — выдохнула она, и это признание прозвучало как капитуляция.

Граф поднял руку и на мгновение замер, его пальцы в нескольких миллиметрах от её щеки. Не касаясь. Просто держа руку в воздухе, так близко, что Элен чувствовала тепло его ладони.

— Чувствуете? — прошептал он. — Я не прикасаюсь к вам. Но ваша кожа уже реагирует.

Это была правда. Элен ощущала покалывание там, где должно было быть прикосновение, её тело инстинктивно тянулось к его руке, преодолевая эти последние миллиметры пространства.

Он опустил руку, не коснувшись её, и усмешка тронула уголки его губ.

— Видите. Тело умнее разума. Оно уже знает, чего хочет.

Элен попыталась сделать шаг назад, восстановить дистанцию, вернуть контроль, но спиной наткнулась на стену. Граф не двинулся с места, но теперь она оказалась в ловушке между холодным камнем и его присутствием.

— Вы можете уйти в любой момент, — произнёс он спокойно, словно прочитав её мысли. — Дверь не заперта. Я не держу вас. Но вы ведь останетесь. Потому что хотите знать, что будет дальше.

Он был прав. И они оба это знали.

— Следующая гравюра, — он указал на шестой лист справа от неё, — требует более внимательного рассмотрения.

Элен повернула голову, не отходя от стены. На этой гравюре была изображена женщина, сидящая в кресле, её платье расстёгнуто до талии, обнажая грудь. Мужчина стоял позади кресла, одна его рука лежала у неё на плече, другая исчезала в складках её юбок. Лицо женщины было повёрнуто к нему, губы приоткрыты в безмолвном стоне, а его взгляд был направлен вниз, на её лицо, с выражением полного обладания.

— Подойдите ближе, — сказал граф. — Отсюда не видны детали.

Элен оттолкнулась от стены и подошла к гравюре. Граф последовал за ней, встав позади, точно в той же позиции, что мужчина на изображении.

— Видите его руку на её плече? — его голос зазвучал прямо у её уха, низкий и гипнотический. — Он не просто касается её. Это якорь. Он держит её в реальности, пока уносит за её пределы.

Элен ощутила лёгкое движение воздуха — его рука поднялась и замерла над её плечом, повторяя жест с гравюры. Почти касаясь.

— Могу я? — спросил он тихо.

Вопрос повис в воздухе. Элен знала, что это момент выбора. Последний момент, когда она может остановить это, отступить, вернуться к роли искусствоведа, изучающего коллекцию.

Вместо этого она осторожно кивнула.

Его рука опустилась на её плечо — тяжёлая, тёплая, уверенная. Прикосновение было почти целомудренным, но в нём заключалась такая сила, такое обещание, что у Элен подкосились колени.

— Хорошо, — прошептал он, и его пальцы слегка сжались, посылая волну тепла вниз по её позвоночнику. — Очень хорошо.

Его большой палец медленно провёл по её ключице — один раз, лениво, изучающе.

— Ваша кожа горит, — произнёс он, с ноткой удовлетворения. — Пульс участился. Дыхание сбилось. Всё это — от одного прикосновения.

Он убрал руку, и Элен едва сдержала разочарованный вздох.

— Представьте, — продолжал он, обходя её и становясь лицом к лицу, — что будет, когда я действительно начну.

Его взгляд скользнул по её лицу, задержался на губах, опустился к шее, где бешено билась жилка, затем ещё ниже.

— Но не сейчас, — он отступил на шаг. — У нас ещё три гравюры. И я хочу, чтобы вы посмотрели каждую. Чтобы представили каждую сцену. Чтобы почувствовали каждую из них... здесь, — он коснулся пальцем своего виска, — и здесь, — его рука опустилась, указывая на область сердца, но не касаясь её.

Элен стояла, не в силах пошевелиться, охваченная смесью желания и разочарования.

— Седьмая гравюра, — граф повернулся к следующему листу, — изображает зеркальную комнату.

Элен посмотрела на седьмую гравюру и почувствовала, как внутри всё снова сжимается. 

Сцена была поразительна: комната, стены которой полностью покрыты зеркалами. Женщина стояла в центре, полностью обнажённая, руки подняты и привязаны к крюку в потолке. Мужчина обходил её по кругу, полностью одетый, с хлыстом в руке. Кончик хлыста касался её кожи, прослеживая линии тела. Но главное было в зеркалах: женщина видела себя со всех сторон, видела своё желание, свою беззащитность, своё возбуждение, отражённое бесконечное количество раз.

— Самое жестокое наказание, — голос графа стал жёстче, в нём появились стальные нотки, — это заставить человека смотреть на себя. Видеть своё желание. Признать его. Невозможно солгать зеркалу.

Он шагнул к ней, резко, и Элен отступила, но спиной снова уткнулась в стену.

— Вы сейчас прячетесь, — произнёс он, и его рука легла на стену рядом с её головой, блокируя путь к отступлению. — От меня или от себя?

Элен подняла подбородок, пытаясь сохранить остатки достоинства.

— Я не прячусь. Я просто...

— Лжёте, — оборвал он, и второй рукой накрыл стену с другой стороны, заключив её в клетку из своих рук. Он не касался её, но его тело было так близко, что она чувствовала жар, исходящий от него. — Ваше тело говорит правду. Зрачки расширены. Дыхание частое. Губы приоткрыты. Вы хотите, чтобы я коснулся вас. Но одновременно боитесь этого.

— Я не боюсь, — выдохнула она, но голос предательски дрожал.

— Нет? — в его глазах мелькнуло что-то. — Тогда докажите.

— Как?

— Попросите меня.

Элен застыла. Её разум кричал, что нужно остановиться, уйти, вернуть контроль. Но тело жило своей жизнью, жаждало его прикосновений с такой силой, что было почти больно.

— Я... не могу, — прошептала она.

— Можете, — его лицо приблизилось к её лицу, губы почти касались её губ, но не совсем. — Но вы боитесь отдать контроль. Боитесь признать, что хотите подчиниться. Что хотите, чтобы я взял то, что вы не решаетесь отдать.

Его дыхание смешалось с её дыханием. Элен закрыла глаза, сражаясь с собой.

— Откройте глаза, — приказал он, и в его интонации прозвучала неоспоримая власть. — Смотрите на меня, когда я говорю с вами.

Она подчинилась, и его взгляд пронзил её.

— Вот так, — одобрительно кивнул он. — Это первый шаг. Послушание. Скажите мне: вы хотите остановиться?

— Нет, — призналась она, и это слово вырвалось прежде, чем она успела его обдумать.

— Тогда скажите, чего вы хотите.

Элен чувствовала, что теряет контроль. Внутри бушевала буря — желание и страх, возбуждение и сопротивление.

— Я хочу... — она запнулась.

— Договаривайте, — его голос стал ещё строже. — Не заставляйте меня ждать.

— Я хочу, чтобы вы коснулись меня, — выдохнула она наконец, и с этими словами что-то сломалось внутри, рухнула последняя стена сопротивления.

Граф мучительно медленно поднял руку и провёл пальцем по её щеке, вниз, по линии челюсти, к шее. Прикосновение было лёгким, почти невесомым, но оно обожгло её сильнее огня.

— Ещё, — потребовал он. — Скажите мне всё. Не стыдитесь своего желания.

Элен дрожала. Его пальцы скользнули к основанию её горла, где бешено билась жилка.

— Я хочу... — её голос сорвался на шёпот, — я хочу, чтобы вы взяли меня. Здесь. Сейчас.

Его глаза вспыхнули торжеством.

— Нет, — произнёс он, убирая руку, и усмехнулся, видя её растерянность. — Не сейчас. Вы ещё не готовы. Вы думаете, что готовы, но это только начало. Я хочу довести вас до того момента, когда вы будете умолять. Когда вы забудете своё имя. Когда останется только желание, чистое и всепоглощающее.

Он отступил, оставив её у стены, задыхающуюся и дрожащую.

— Восьмая гравюра, — сказал он, указывая на следующий лист, и в его интонациях снова появилась академическая отстранённость, будто ничего не произошло. — Особенно интересна с точки зрения композиции.

Элен с трудом оттолкнулась от стены. Ноги не слушались. Между бёдрами пульсировала влажная истома, невыносимая, требующая разрядки. Она ненавидела его в этот момент за то, что он делал с ней. И одновременно хотела ещё больше.

Она подошла к восьмой гравюре, чувствуя, как каждый шаг отзывается пульсацией внизу живота. Ноги подкашивались, и она была уверена, что он это видит — видит её слабость, её желание.

На гравюре была изображена сцена в саду. Женщина сидела на каменной скамье, голова откинута назад, юбки задраны до талии. Мужчина стоял на коленях перед ней, его лицо скрыто между её бёдрами, руки крепко держали её за талию, не давая отстраниться. Линии тела женщины выражали экстаз на грани агонии — спина выгнута, пальцы впились в камень скамьи, рот открыт в беззвучном крике.

— Посмотрите на её руки, — голос графа раздался совсем рядом, и Элен вздрогнула. — Видите, как она цепляется за камень? Она пытается удержаться за реальность, но он не даёт ей этого. Он тянет её всё глубже, в пучину удовольствия, где нет ничего, кроме ощущений.

Его рука легла ей на талию, точно так же, как на гравюре, и Элен задохнулась от внезапности прикосновения.

— Вы чувствуете, как ваше тело реагирует? — его пальцы изучающе скользнули по ткани блузки. — Каждая клеточка просит большего.

Его рука развернула её к себе, резко, властно. Элен оказалась лицом к лицу с ним, и то, что она увидела в его глазах, заставило её сердце вздрогнуть. Контроль в его взгляде начал давать трещины — под ледяной поверхностью плескался огонь, тёмный и всепоглощающий.

— Вы разрушаете мою выдержку, — произнёс он низко, почти угрожающе. — Я хотел растянуть это. Довести вас медленно. Но вы... — его рука скользнула к её затылку, пальцы зарылись в волосы, крепко, на грани боли, — вы слишком отзывчивы. Слишком откровенны в своём желании.

Он притянул её голову назад, обнажая горло, и склонился, его губы замерли над её кожей, не касаясь.

— Скажите мне остановиться, — прошептал он. — Если у вас ещё есть сила воли. Скажите сейчас, потому что если я начну... я не остановлюсь, пока вы не будете полностью моей.

Элен дрожала в его захвате, между страхом и желанием, между последним порывом к сопротивлению и абсолютной сдачи перед своими чувствами.

— Не останавливайтесь, — выдохнула она.

Его губы жадно коснулись её шеи. Он целовал её горло, зубы слегка прикусывали кожу, язык прослеживал линию пульса. Элен застонала, и его хватка в её волосах усилилась.
Запах его кожи — что-то древесное, тёплое, мужское — окутал её. Элен чувствовала жар его тела сквозь ткань рубашки, твёрдость мышц, когда он прижал её к себе.
Затем он снова отстранился, и Элен едва не вскрикнула от потери контакта. Её тело горело, требовало продолжения, но он уже отошёл, поправляя манжеты рубашки с показной невозмутимостью.

— Снимите блузку, — сказал он спокойно.

Элен замерла.

— Что?

— Вы слышали меня. Снимите блузку. Я хочу видеть вас.

Её руки неуверенно потянулись к пуговицам, но остановились.

— Здесь? Кто-то может войти...

— Никто не войдёт, — его взгляд был непреклонным. — Дверь заперта. Мы одни. И вы сделаете это, потому что я сказал. Потому что вы хотите подчиниться. Потому что ваше тело уже приняло решение за вас.

Он был прав. Элен чувствовала, как последние остатки сопротивления тают под его взглядом. Дрожащими пальцами она расстегнула первую пуговицу. Затем вторую.

— Медленнее, — приказал он. — Я хочу наслаждаться каждой секундой.

Элен замедлила движения, расстёгивая пуговицы одну за другой. Блузка распахнулась, обнажая кружевной бюстгальтер.

— Снимите полностью, — его голос стал хриплым.

Она сбросила блузку на пол, и холодный воздух коснулся разгорячённой кожи. Мурашки побежали по рукам. Элен стояла перед ним, полуобнажённая, уязвимая, и чувствовала его взгляд как физическое прикосновение — он медленно скользил по её плечам, груди, животу.

— Красиво, — произнёс он, приближаясь. — Но недостаточно. Юбка. Снимите её.

Элен расстегнула молнию сбоку, и юбка упала к её ногам мягким шелестом. Она стояла перед ним только в нижнем белье и туфлях на каблуках, пытаясь прикрыть руками то, что уже было открыто его взгляду.

— Руки вниз, — приказал он. — Не прячьтесь от меня. Никогда не прячьтесь.

Она опустила руки, и граф обошёл её, изучая, как ценный экспонат. Элен чувствовала его взгляд на своей спине, на изгибе поясницы, на бёдрах. Кожа горела там, где проходил его взгляд.

— Совершенно, — прошептал он, останавливаясь позади. — Теперь... идите к девятой гравюре. И посмотрите на неё внимательно.

Элен на подкашивающихся ногах подошла к девятой гравюре.

Сцена изображала кульминацию: мужчина и женщина, их тела сплетены в страстном объятии на широкой постели. Он над ней, её ноги обвивают его бёдра, спина выгнута, голова откинута. Но самым поразительным было выражение их лиц — абсолютная отдача, полное растворение друг в друге.

— Последняя гравюра серии, — произнёс граф совсем близко, и его руки легли ей на талию, горячие и уверенные. — Видите? Это не просто физическое соединение. Это полное подчинение. Полное обладание.

Его губы коснулись её плеча, медленно прокладывая путь к шее. Элен закрыла глаза, откинув голову назад, опираясь на него.

— Скажите мне, чего вы хотите, — прошептал он, его руки скользнули вверх, к её груди.

— Скажите это вслух.

— Вас, — выдохнула она. — Я хочу вас.

— Недостаточно конкретно, — его пальцы расстегнули застёжку бюстгальтера, и ткань упала. — Скажите мне точно, что вы хотите, чтобы я сделал с вами.

Элен задрожала, когда его ладони накрыли её обнажённую грудь.

— Я хочу... — она застонала, когда он слегка сжал, — я хочу, чтобы вы взяли меня. Полностью.

— Вот так, — одобрительно пробормотал он, разворачивая её к себе. Его взгляд был тёмным, полным голодного желания. Элен видела, как дрожит мускул на его скуле — единственный признак того, что его контроль даётся ему нелегко.

— На колени.

Элен опустилась перед ним, не разрывая зрительного контакта. Её тело больше не принадлежало ей — оно подчинялось только его голосу, его прикосновениям, его воле.

— Хорошо мадемуазель Дюмон, — его рука легла ей на макушку, пальцы зарылись в волосы. — Теперь покажите мне, насколько сильно вы хотите этого.

Его свободная рука расстегнула ремень, и Элен почувствовала, как последние остатки её самоконтроля испарились. Она больше не была успешным искусствоведом, не была независимой женщиной. Она была только его — его желанием, его игрушкой, его удовольствием.

— Открой рот, — приказал он, впервые перейдя на ты, и она подчинилась.

Граф провёл большим пальцем по её нижней губе, затем по языку, изучая, оценивая.

— Красиво, — прошептал он. — Так красиво, когда ты покорна.

Он вытащил палец и заменил его собой. Элен приняла его плоть, закрыв глаза, отдаваясь этому акту подчинения. Его рука в её волосах направляла движения — медленно сначала, затем всё жёстче, глубже.

— Смотри на меня, — приказал он хрипло. — Я хочу видеть твои глаза.

Она подняла взгляд, и их глаза встретились. В его взгляде плескался триумф, власть, тёмное удовлетворение от её полного подчинения.

— Вот так, — он застонал. — Именно так. Ты создана для этого.

Элен чувствовала, как слёзы наворачиваются на глаза от интенсивности, но не отводила взгляда. Она хотела, чтобы он видел — видел её полную отдачу, её желание.
Внезапно он отстранился, оставив её задыхающейся.

— Встань, — приказал он, и она поднялась на не держащих ногах.

Граф поднял её на руки и понёс к массивному дивану в углу комнаты. Положил её на бархатную обивку, встал над ней, не спеша снимая пиджак, расстёгивая рубашку.

— Сними последнее, что на тебе осталось, — сказал он, кивая на её кружевные трусики. Голосом, не терпящим возражений.

Элен подчинилась, и теперь она лежала перед ним полностью обнажённая, уязвимая, открытая его взгляду.

Он опустился на колени перед диваном, его руки легли на её бёдра, раздвигая их ещё шире.

— Теперь, — прошептал он, — теперь я покажу тебе, что значит настоящее удовольствие. Что значит полностью потерять контроль.

То, что произошло потом, Элен помнила как серию вспышек, ощущений, образов.

Его руки на её коже — везде, всюду, словно он хотел запомнить её на ощупь. Жар его тела, когда он прижимал её к себе. Запах его кожи — что-то терпкое и мужское, от чего кружилась голова.

Прохлада бархатной обивки дивана под её спиной. Его силуэт навис над ней, тёмный на фоне пляшущего света свечей. 

— Пожалуйста, — стонала она, впиваясь пальцами в бархат дивана. — Пожалуйста...

— Пожалуйста, что? — он оторвался от неё, его губы блестели. — Говори. Я хочу услышать, как ты умоляешь.

— Пожалуйста, не останавливайся, — её голос сорвался. — Я не могу больше... мне нужно...

— Что тебе нужно? — Скажи это.

— Тебя! — выдохнула она. — Мне нужно, чтобы ты был внутри меня. Сейчас. Пожалуйста!

Граф поднялся, его глаза горели тёмным огнём. Он скинул оставшуюся одежду, и Элен на мгновение забыла дышать, видя его обнажённое тело — мускулистое, сильное, готовое.

— Помни, — прошептал он, накрывая её своим телом, — ты попросила об этом. Ты умоляла. Ты отдалась мне полностью.

Он вошёл в неё одним мощным движением, и мир взорвался вокруг Элен. Она обвила его ногами, притягивая глубже, отдаваясь властному ритму, который он задавал.

Смотри на меня, — приказал он, его рука легла ей на горло, не сжимая, просто удерживая. — Не закрывай глаза. Я хочу видеть, как ты отдаешь мне себя.

Элен смотрела в его лицо, видела напряжение скул, концентрацию в глазах, чувствовала каждое движение его тела внутри своего. Удовольствие наращивалось волна за волной, поднимаясь всё выше, становясь невыносимым.

— Я... я не могу... — простонала она.

— Можешь, — его движения стали жёстче, глубже. — Но не сейчас. Жди пока я не разрешу.

Это было изысканной пыткой — балансировать на краю, чувствовать, как тело готово взорваться, но сдерживаться, подчиняясь его воле.

— Пожалуйста, — прошептала она, и в этом слове было всё — мольба, капитуляция, отчаяние.

Его рука скользнула между их телами, нашла самую чувствительную точку, и Элен осознала, как последние нити самоконтроля рвутся.

— Сейчас, — прошептал он. — Отдайся мне. Полностью.

И она отдалась.

Оргазм накрыл её как цунами, смывая всё — мысли, сопротивление, её прежнюю самость. Она кричала, впиваясь ногтями в его спину, теряясь в волнах удовольствия, которые, казалось, никогда не закончатся.

Граф последовал за ней, его тело напряглось, и она услышала его протяжный низкий стон высшего наслаждения.

Они лежали, тяжело дыша, их тела всё ещё соединены. Свечи догорали, отбрасывая последние отблески на стены галереи, на гравюры, безмолвно наблюдавшие за тем, как искусство превратилось в жизнь, остатки её сознания уносились в безмолвное небытие.

***

Элен очнулась, не понимая сначала, где она. Тело было тяжёлым, расслабленным, каждая мышца приятно ныла. Она лежала на диване, накрытая тёплым кашемировым пледом. 

Граф сидел в кресле напротив, уже полностью одетый, с бокалом вина в руке. Его взгляд был задумчивым, почти отстранённым.

— Вы вернулись, — произнёс он с едва заметной улыбкой, снова перейдя к официальному обращению.

Элен попыталась сесть, прижимая плед к груди, внезапно осознав свою наготу и всю невероятность произошедшего.

— Не стесняйтесь, — сказал он спокойно. — Немного поздно для скромности, вам не кажется?

Она почувствовала, как краска заливает щёки. В свете разума то, что случилось, казалось невероятным, почти нереальным. Кем она была час назад? И кем стала сейчас?

— Я... не знаю, что на меня нашло, — начала она, пытаясь найти слова для объяснения необъяснимого.

— Честность, — перебил он мягко. — Вот что на вас нашло. Вы перестали прятаться за профессиональной маской и позволили себе почувствовать. Это редкое качество, мадемуазель Дюмон. Редкое и ценное.

Он поставил бокал и поднялся, подошёл к ней, протянул её одежду, аккуратно сложенную на соседнем кресле.

— Одевайтесь. Машина ждёт. Я провожу вас.

В его тоне не было ни тепла последних часов, ни той интимной близости. Он снова стал графом Вальмоном — холодным аристократом, хозяином замка. Элен почувствовала укол разочарования, смешанного со странным облегчением. Возможно, так и должно быть. Возможно, то, что произошло, должно остаться здесь, в этих стенах, среди гравюр и свечей.

Она оделась в тишине, чувствуя его взгляд на себе — оценивающий, но уже не хищный. Когда она застегнула последнюю пуговицу блузки, словно надев обратно свою прежнюю личность, он кивнул и повёл её через тёмные коридоры замка.

У массивной входной двери он остановился. Снаружи уже ждал автомобиль — граф, очевидно, позаботился обо всём, пока она спала.

— Мадемуазель Дюмон, — произнёс он официально, протягивая руку для прощального рукопожатия. — Благодарю вас за визит. Надеюсь, коллекция оправдала ваши ожидания.

Элен посмотрела на его протянутую руку, потом в его глаза. В них мелькнуло что-то — насмешка? Вызов? Или нежность, тщательно скрытая за маской светской учтивости?

Она взяла его руку, и их пальцы соединились в формальном рукопожатии. Но на секунду, всего на мгновение, его большой палец провёл по внутренней стороне её запястья — лёгкое, почти незаметное движение, которое прошло по её телу электрическим разрядом.

— Коллекция превзошла все мои ожидания, — ответила она таким же официальным тоном, но не смогла удержать лёгкой дрожи в голосе.

— Рад это слышать, — его губы тронула едва заметная улыбка. Он поднёс её руку к губам — старомодный, безупречно галантный жест. Поцелуй был целомудренным, формальным, но его глаза, когда он поднял взгляд, говорили совсем другое.

— Если вам потребуется изучить коллекцию более детально, — продолжил он, отпуская её руку, — для научных целей, разумеется, моя дверь всегда открыта. Просто дайте знать заранее.

В этих словах было столько недосказанного, что Элен почувствовала, как сердце сжимается. Словно это было не прощание, а предложение о новой встрече.

— Благодарю вас, — она слегка кивнула, пытаясь сохранить достоинство. — Я обязательно свяжусь с вами, если это потребуется для моей работы.

— Я буду ждать, — и в том, как он произнёс эти слова, кажется было абсолютное знание того, что она вернётся.

Водитель открыл дверь автомобиля. Элен сделала шаг к выходу, но на пороге обернулась. Граф стоял в дверях замка, высокая тёмная фигура на фоне освещённого холла, его лицо было в тени.

— Граф Вальмон, — позвала она тихо.

— Да, мадемуазель Дюмон?

Она хотела сказать что-то, но слова застряли в горле. Что можно сказать после того, что произошло? Как выразить словами то, что она чувствовала внутри?

— Спасибо, — выдохнула она наконец. — За всё.

Он не ответил, только кивнул. И в этом молчаливом кивке было больше понимания, чем в любых словах.

***

Автомобиль плавно скользил по ночной дороге обратно в Париж. Дождь начался снова, капли барабанили по крыше, стекая по окнам, превращая мир снаружи в размытую акварель.

Элен откинулась на сиденье, закрыв глаза. Кожаная обивка была прохладной под ладонями. В салоне пахло дождём и чем-то древесным — может быть, ароматизатором воздуха. Но под этими запахами она всё ещё чувствовала другой — сандал, амбра, дым свечей.

Его запах. На моей коже.

Её тело всё ещё помнило — каждое прикосновение, каждое слово, каждый момент подчинения и освобождения одновременно. Она провела пальцами по губам, по шее, где, как ей казалось, всё ещё ощущались следы его поцелуев.

Кто я теперь?

Та же самая доктор Элен Дюмон, уважаемый искусствовед, автор десятка научных статей? Или кто-то другой — женщина, которая нарушила все свои моральные принципы, открыла в себе тёмные глубины желания, которая позволила себе отдаться полностью, без остатка?

Она открыла глаза и посмотрела на своё отражение в тёмном окне. То же лицо, те же черты. Но глаза... в них плескалось что-то новое. Что-то живое и опасное.
На губах Элен появилась лёгкая улыбка — тайная, предвкушающая. Она не знала, как она будет чувствовать себя завтра, вернувшись в свой привычный мир. Но сейчас ей было очень хорошо.

Улыбка стала шире.

Снаружи шёл дождь, размывая границы между светом и тьмой, между прошлым и будущим. Впереди показались огни Парижа, и Элен ощутила странное раздвоение: одна часть её возвращалась в привычный мир конференций, статей и академических споров. Другая часть — самая живая, самая настоящая — осталась в том замке, в полутёмном зале, в руках человека, который показал ей, кем она может быть.

Автомобиль въехал в город, и ночь окутала его огнями. Элен смотрела в окно, улыбаясь своим мыслям, своим новым ощущениям, тайне, которую теперь хранила внутри.
В какой-то момент её улыбка стала почти хищной, отражая что-то от того графа, который разбудил в ней эту новую сторону.

Париж принял её обратно в свои объятия, но Элен уже знала — часть её навсегда осталась в том замке среди осеннего леса. И скоро, очень скоро, она захочет вернуться за ней.